Запретное желание — Глава 21

Юй Чжоувань не училась на художницу для сдачи вступительных экзаменов в вуз. Она могла рисовать столько, сколько пожелает, и Ши Юнья ни к чему ее не принуждала. Но сама Юй Чжоувань считала эти занятия неотъемлемой частью своего расписания на выходные.

Чтобы добраться до студенческого городка, нужно было сделать две пересадки на автобусах. Глядя на дрожащие за окном здания, я от нечего делать разглядывала названия остановок, прикидывая, сколько нам еще ехать.

Юй Чжоувань сидела неподвижно, скрестив руки на груди. Заметив мой взгляд, она посмотрела на меня и тут же быстро отвела глаза.

Художественная студия представляла собой учебный центр, занимавший несколько этажей. Когда мы добрались, был уже полдень. Ученики как раз гурьбой высыпали на обед. В пустых аудиториях повсюду стояли ведерки для мытья кистей. Я подняла ногу — там, куда только что наступил мой ботинок, одиноко валялся засохший ошметок краски. Такими пятнами был усеян весь пол.

Мы опоздали почти на два часа против обычного. На улице мы перекусили жареной лапшой, и за это время Юй Чжоувань ответила на два звонка. Переступив порог студии, она первым делом даже не сгрузила ящик с материалами, а постучала в дверь учительской, чтобы найти преподавательницу. И лишь потом поднялась наверх в класс и установила свой мольберт.

Пытаясь как-то загладить вину, я вызвалась поточить ей карандаши. Когда я сегодня проснулась, солнце уже давно перевалило через верхушки деревьев. Экран телефона пестрел длинным списком «просроченных» будильников.

Юй Чжоувань сидела за столом и делала уроки. Услышав, как я выбираюсь из постели, она неторопливо надела колпачок на ручку, повернулась ко мне и спросила: «Будешь завтракать?»

Этот класс предназначался для тех, кто занимался не по интенсивной программе подготовки. В глубине комнаты полукругом стояли мольберты. В центре под софитами была выстроена композиция для натюрморта: глиняный кувшин и фрукты на драпировке. Штрихи на бумаге выглядели неумелыми, а на полу валялись пустые упаковки от снеков. Судя по всему, здесь занимались совсем мелкие дети.

Пока я витала в облаках, Юй Чжоувань вернулась с лампой и расстелила две ткани — светлую и темную.

Встав на стул, она сдернула шелковую накидку с гипсовой статуи. Помедлила секунду, набросила ткань обратно, прошлась по кладовке, разглядывая разноцветные натюрмортные модели, но вернулась с пустыми руками.

Время в студии тянулось невыносимо медленно. Я немного посидела на табурете перед мольбертом, гадая, сколько же ребенку приходится водить углем по бумаге, чтобы штрихи начали так лосниться.

— Иди сядь сюда.

Она похлопала меня по плечу.

Возле лампы я заметила кресло.

— Мне нужна натурщица, — сказала Юй Чжоувань. — Хочу сегодня попробовать набросок, если ты не против.

Я потерла щеку и поинтересовалась, сколько это займет. Сидеть неподвижно в одной позе было сущей пыткой.

— Меньше часа, — виновато улыбнулась она. — Прости. Я редко рисую портреты, так что навык не тот.

— Положи руку на подлокотник и смотри вот сюда, на меня, — она опустила мне на колени несколько книг.

На стене висел ряд репродукций известных картин. Я узнала только Ван Гога и Сезанна. Из коридора с шумным гамом ввалилась ватага детей. Но едва переступив порог класса, они мигом притихли и даже табуретки стали двигать с опаской.

Я долго сидела с отсутствующим видом. Глянула на электронные часы на запястье: не прошло и пятнадцати минут.

Лицо нестерпимо зачесалось. Терпеть было выше моих сил. Я с трудом пошевелила мышцами лица, но это помогло лишь на миг.

— Юй Чжоувань, можно почесаться?

Кресло поначалу казалось мягким и удобным, но вскоре спина и ягодицы начали затекать.

— Можно пошевелиться? — я быстро смахнула прядь волос, щекотавшую лицо, с обезьяньей ловкостью почесалась и вернулась в исходную позу.

Несколько ребятишек передо мной захихикали и обернулись в нашу сторону. Юй Чжоувань их не видела, сидя к ним спиной. Мы переглянулись с детьми, и те принялись пародировать мою позу. Теперь я чувствовала себя мартышкой вдвойне.

Юй Чжоувань скрывалась за мольбертом. Мне были видны лишь ее ноги да двигающийся локоть. Я тихо окликнула ее, но карандаш продолжал равномерно шуршать по бумаге — она не откликнулась.

— Юй Чжоувань? — я заподозрила, что она специально изводит меня ради забавы. — Ты скоро?

Дети вокруг вдруг покатились со смеху. Пара мальчишек-заводил вскочили с мест и принялись пускать бумажные самолетики и кидаться комками бумаги через три-четыре ряда мольбертов. Тихий урок рисования мгновенно превратился в форменный балаган.

Пол в студии хоть и не блистал чистотой, но все же был относительно прибран. Теперь же от порядка не осталось и следа. Два скомканных листа бумаги, перепачканных углем, приземлились прямо у моих ног. Только тогда она отложила карандаш и медленно поднялась из-за планшета.

Гвалт в аудитории тут же заметно стих.

— Ты закончила?

Я попробовала пошевелить руками. Юй Чжоувань не стала меня останавливать. Я потянулась, и книги с моих колен с глухим стуком рухнули на пол.

Юй Чжоувань заостренным ластиком подчищала детали на рисунке. Дети окончательно угомонились лишь тогда, когда в класс вошла преподавательница.

Она остановилась перед мольбертом Юй Чжоувань. Они наклонились друг к другу и перебросились парой слов.

Я поднялась посмотреть, что там вышло, но в правую ногу кольнуло резкое, тягучее онемение. Я бессильно плюхнулась обратно в кресло.

— Да, мне тоже так кажется, — произнесла учительница и наконец обратила внимание на меня: — Специально модель пригласила?

— Нет, — Юй Чжоувань снова опустилась на место и поправила пару штрихов: — Это моя сестра. Пришла сегодня со мной порисовать.

— А, двоюродная? Или сводная?

— Родная.

— Надо же, никогда от тебя о ней не слышала.

Юй Чжоувань лишь склонила голову и продолжила выводить линии.

Я размяла затекшие икры, встала на негнущихся ногах и прислонилась к стене, чтобы удержать равновесие.

В своем окружении Юй Чжоувань почти восемнадцать лет жила единственным ребенком. Объяснить факт «моего» существования со стороны было особенно непросто.

Сделав пару нетвердых шагов, я мысленно примерила свое положение: «дочь, прижитая моим отцом с другой женщиной». Кому-то из нас двоих — либо мне, либо Юй Чжоувань — неизбежно доставалось клеймо «внебрачного ребенка».

В этом смысле ее скрытный характер был только на руку.

— Ну что там получилось? — я притопнула ногой и с нетерпением подошла к ней.

— Плохо вышло, — она торопливо свернула рисунок в небольшой квадратик и сунула в карман.

Я даже перехватить его не успела.

— Правда плохо, — повторила Юй Чжоувань, прижимая ладонь к карману. — У меня люди не получаются.

Мне показалось, будто это я была тем самым клочком бумаги, беззвучно кричащим у нее в кармане.

— Она знает твою маму? — я украдкой указала взглядом на учительницу, которая склонилась над чьей-то работой, исправляя ошибки.

— Да.

Я повернула голову и посмотрела на Юй Чжоувань, державшую руки в карманах. Она бросила это так буднично, словно я и впрямь была ее родной сестрой, выросшей с ней бок о бок.

Она совершенно не боялась, что Ши Юнья случайно проговорится перед учительницей.

Наверное, втроем они уже давно договорились о единой версии. С одной стороны, это казалось разумным. Но с другой — заставляло меня еще острее ощущать себя чужаком.

И все же задирать Юй Чжоувань сегодня совсем не хотелось. Может, потому, что она изо всех сил старалась быть хорошей сестрой. На глазах у посторонних в ней проступала такая наивная мягкость и чистота, что это на мгновение оттащило меня от края морального грехопадения.

С пакетом купленных фруктов в руках я вошла за ней в лифт. В голове не укладывалось, с чего вдруг Юй Чжоувань сегодня была настолько непривычно покладистой.

И пусть пылкой ее назвать было нельзя, это разительно отличалось от ее прежней манеры избегать любого зрительного контакта при наших встречах.

Я не верила, что это похоже на продвижение по квесту в видеоигре.

К тому же мне вовсе не хотелось, чтобы у нее появились ко мне хоть какие-то чувства. Чем сильнее она меня ненавидит, тем лучше.

Теперь же я чувствовала себя слегка растерянной.